Он шёл в сопровождении Банги, а рядом с ним шёл бродячий философ. Они спорили о чём-то очень сложном и важном, причём ни один из них не мог победить другого. Они ни в чём не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением ― ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шёл рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было!

― Но, во всяком случае, ― озабоченно заметил прокуратор, и тонкий, длинный палец с чёрным камнем перстня поднялся вверх, ― надо будет… ― О, прокуратор может быть уверен в том, что, пока я в Иудее, Вар не сделает ни шагу без того, чтобы за ним не шли по пятам. ― Теперь я спокоен, как, впрочем, и всегда спокоен, когда вы здесь. ― Прокуратор слишком добр! ― А теперь прошу сообщить мне о казни, ― сказал прокуратор. ― Что именно интересует прокуратора? ― Не было ли со стороны толпы попыток выражения возмущения?

― Я вижу, что совершается какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кириафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль. ― Я думаю, ― странно усмехнувшись, ответил прокуратор, ― что есть ещё кое-кто на свете, кого тебе следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Кириафа, и кому придётся гораздо хуже, чем Иуде! Итак, Марк Крысобой, холодный и убеждённый палач, люди, которые, как я вижу, ― прокуратор указал на изуродованное лицо Иешуа, ― тебя били за твои проповеди, разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырёх солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда― все они добрые люди? ― Да, ― ответил арестант. ― И настанет царство истины? ― Настанет, игемон, ― убеждённо ответил Иешуа.

― Очень добрый и любознательный человек, ― подтвердил арестант, ― он высказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно… ― Светильники зажёг…― сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали. ― Да, ― немного удивившись осведомлённости прокуратора, продолжал Иешуа, ― попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть.

― Итак, ― говорил он, ― отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа, и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре? ― Дело было так, ― охотно начал рассказывать арестант, ― позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил… ― Добрый человек? ― спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах.

― Охотно могу сообщить это, ― отозвался Пилат, ― ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я, ― тебе, философ, не пришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.

― Да, ― ответил арестант, ― он, правда, несчастливый человек. С тех пор как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил.

― Нет, я своим умом дошёл до этого. ― И ты проповедуешь это? ― Да. ― А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем, ― он― добрый?

― Правда? ― Правда. ― А теперь скажи мне, что это ты всё время употребляешь слова "добрые люди"?

― У меня и осла-то никакого нет, игемон, ― сказал он. ― Пришёл я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком, в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал. ― Не знаешь ли ты таких, ― продолжал Пилат, не сводя глаз с арестанта, ― некоего Дисмаса, другого― Гестаса и третьего ― Вар-раввана? ― Этих добрых людей я не знаю, ― ответил арестант.

Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди. ― Эти добрые люди, ― заговорил арестант и, торопливо прибавив: ― игемон, ― продолжал: ― ничему не учились и всё перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И всё из-за того, что он неверно записывает за мной. Наступило молчание.

Пилат заговорил по-гречески: ― Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ? Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески: ― Я, доб…― тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, ― я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие. Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил её к пергаменту. ― Множество разных людей стекается в этот город к празднику.

Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором. Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил ещё невысокое солнце. Прокуратор обратился к кентуриону по-латыни: ― Преступник называет меня "добрый человек". Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить. И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.

Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его: ― Это меня ты называешь добрым человеком?

Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой. Человек со связанными руками несколько подался вперёд и начал говорить: ― Добрый человек! Поверь мне…